Инфантилизм — это одно из психических расстройств, характерных для 90-х годов. Подобно тому, как капитализм покровительствует шизофрении, время перемен и сильных общественно-политических потрясений порождает инфантилизм. В некотором смысле инфантилизм и глобализация — два сапога пара. Когда нет врагов вовне (а с крушением СССР доя Запада исчезла одна из самых лелеемых внешних угроз), тогда весь обозримый и прозрачный мир превращается в детский сад, где есть место только внутренним, мелким разногласиям.

Тема впадания в детство красной нитью проходит сквозь 90-е годы. Преобладание визуальной культуры над текстовой, на которое указывает чуть ли не каждый второй философ, — что это, как не возвращение в рай детства, где буквы не складываются в слова (или Слова)? Не само высказывание, а его дизайн становится важным. Детство идеализируется, ему, как гомосексуализму и другому цвету кожи, хотят дать выговориться. Искусство делается по законам детской считалочки или страшилки. Та настойчивость, с которой оно пытается обратиться к политическому и социальному, только усиливает впечатление игры. Претензии на серьезность отторгаются самой игровой природой искусства.

Семейная пара художников из Твери, Инга и Леша Аксеновы(е) (как в книжке по биологии — семейство, скажем, тутовых) предлагают зрителю поиграть с понятием игрушки. На выставке в галерее Гельмана «Про уродов для детей» царит карнавальная атмосфера — все вывернуто наизнанку.

Инга Аксенова(я) сделала несколько тряпичных кукол по мотивам визитов в питерскую Кунсткамеру, а Леша придумал сам проект и его концептуальную подоплеку. Получившееся можно окрестить (с санкции, кстати, самих художников) «Сорокиным для детей». Дети здесь, правда, — аудитория не целевая. Взрослые представляют, как дети отнеслись бы к таким игрушкам, и этот образ является частью общего художественного впечатления. Детям, любящим разбирать и корежить игрушки, предлагаются внутренности и разрезы. "Куда дальше?" — мог бы спросить озадаченный ребенок

Некоторые куклы-уроды находятся в бутылочках и колбочках, некоторые размещены на сцене кукольного театра, убранной красным бархатом. Над объектами в колбочках развешаны фотографии из детства Инги и ее сестры (они погодки). Есть очень трогательные кадры — хоть сейчас в советологический архив: выступление на детском утреннике (на декорации - серп и молот). Некоторые из объектов тоже вызывают ироническую нежность, например мозги в бутылочке, сделанные из розовой ткани, которую, как утверждает художница, привезли из Японии еще до второй мировой войны. Материал почти везде старый, аутентичный - из бабушкиного сундука.

Саундтреком к выставке звучат советские песни — Бернес, Кристалинская, Макаров. Художники уверяют, что в выставке есть элемент воскрешения советского детства, и расчлененка, таким образом, становится комментарием, неким соц-артом в духе Комара и Меламида. Но этот элемент не очень читается, поскольку советская эстрада нынче в фаворе, в том числе и благодаря стараниям постмодернистов.

Впечатление от выставки очень цельное. Кажется, что если приглушить свет и расставить столики, то получится кафе с атмосферой, излюбленной кинохудожниками круга Тарантино или Дэвида Линча. Такое ретро — интернационально, ибо исходит из интернационального бытования детства. Так и видишь, как в окружении кукольных фриков танцуют под Бернеса мрачные маргиналы. «Закурить не найдется?» — томно и угрожающе спрашивает femme fatale. В такой обстановке детей быть не может, разве что их, по завету Даниила Хармса, мучают, мучают и еще раз мучают.