Серый - цвет забвения, воспоминаний и ценностей, и, что важнее всего в разговоре о живописи Марии Серебряковой, преобладающий цвет скал. Еще серыми бывают слоны, и это тоже важно, ведь современная живопись – это ощупывание в темноте существа, которое может слоном оказаться. Вопрос в том, действительно ли в сумерках именно слон, и за сколько касаний можно это определить. Чем меньше попыток, тем лучше: уверенная догадка, скромный, но убедительный арсенал доказательств, и перед нами – вещь, достойная того, чтобы стать ценным указанием на природу дышащего в темноте создания. В случае Марии Серебряковой слон, безусловно, есть, он угадан, и его физиономия в самом близком приближении оказывается одной из самых загадочных картин европейский живописи Нового времени – «Мадонной в скалах» Леонардо да Винчи.
Эта вещь, существующая в двух экземплярах по обе стороны Ла-Манша, в лондонской Национальной галерее и Лувре, представляет собой одну из первых уступок романтическому мироощущению и, как любая вещь Леонардо, пучок многочисленных векторов и интерпретаций. Из записок Леонардо мы знаем, что скалистый пейзаж вдохновлен реальными наблюдениями. В ходе путешествия художник оказывается у пещеры. «Во мне тут же возникли две вещи – страх и желание (любопытство)», пишет
Леонардо. Как отмечает специалист по его творчеству Патриша Эмисон, точно такой же смесью чувств Макиавелли наделял идеальное отношение подданных к Государю, а биограф Микеланджело Асканио Кондиви – ощущения зрителей перед статуей Моисея. По Эмисон, эта цепочка указывает на то, что «Мадонна в скалах» должна была производить эффект строгого, даже угрожающего мужского портрета, а не милой
семейной сценки. Другие исследователи говорят о том, как Леонардо вводит изобретательную архитектуру природы в качестве наблюдателя по ту сторону человеческих жизней. Этот смысл полотна и подхватили романтики – в живописи, как Каспар Давид Фридрих, и в поэзии, как, например, Перси Шелли, восклицавший перед Монбланом: «Ужасный край: высокогорен, гол, и мрачен - скалы в небо вознеслись, везде
расщелины, следы крушенья, не здесь ли древний дух Землетрясенья учил дитя-Погибель?». Пустынные скалы не только рок, но и место тревожных галлюцинаций: у Лермонтова сосне снится, что она пальма, Вордсворту кажется, что утес шагает к нему навстречу, как пушкинский «Каменный гость».
Власть, потусторонняя воля, галлюцинация: вот набор смыслов, окружающих скалы. Мария Серебрякова синтезирует их все в монохромных полотнах, где появляются и сосна, и скалистое убежище – в нем вместо Марии с младенцами стоит кровать или, что ближе, кушетка психоаналитика, место развертывания снов и возвращения власти над ними. Интерпретаторы творчества Серебряковой единодушно отмечают «номадизм», «бродяжничество», проявляющееся в ее работах, и в последней серии картин мы сталкиваемся, пожалуй, с наиболее четким и развернутым обращением к теме трудного путешествия. Скалистые пейзажи вызывают тревогу и любопытство, кровати – предметы
интерьера, обычно сопутствующие определенности, закрепленности в пространстве – указывают на относительность любых попыток отказаться от погружения в бесконечный горизонт подсознания.